Прадед
был страстным поклонником искусства и литературы и имел обширные знакомства
среди актёров и писателей последнего десятилетия правления Токугавы. Среди них
были такие люди, как Каватакэ Мокуами, Рюка Тэйтанэкадзу, Дзэндзай Анэйки,
Тоэй, Дандзюро-девятый, Удзи Сибун, Мияко Сэнгю, Кэнкон Борюсай и многие
другие. Мокуами, например, с прадеда писал Кинокунию Бундзаэмона в своей пьесе
«Эдодзакура киемидзу сэйгэн». Он умер лет пятьдесят назад, но потому, что ещё
при жизни ему дали прозвище Имакибун («Сегодняшний Кинокуния Бундзаэмон»),
возможно, и сейчас есть люди, которые знают о нём хотя бы понаслышке. Фамилия
прадеда была Сайки, имя – Тодзиро, литературный псевдоним, которым он
подписывал свои трёхстишья, – Кои, родовое имя Ямасирогасино Цуто.
Монах
был настоятелем дзэнского храма неподалёку от Хонго, и звали его Дзэнте. Он
тоже постоянно посещал этот публичный дом и близко сошёлся с самой известной
там куртизанкой по имени Нисикидзе. Происходило это в то время, когда монахам
было запрещено не только жениться, но и предаваться плотским наслаждениям,
поэтому он одевался так, чтобы нельзя было в нём признать монаха. Он носил
дорогое шёлковое кимоно, жёлтое в бежевую полоску, с нашитыми на нём чёрными
гербами, и все называли его доктором.
...однажды
поздно вечером в июле по лунному календарю, когда, согласно старинному обычаю,
на всех чайных домиках псивары вывешивают фонари, Цуто шёл по галерее второго
этажа, возвращаясь из уборной, как вдруг увидел облокотившегося о перила
любующегося луной мужчину. Бритоголового, низкорослого, худого мужчину. При
лунном свете Цуто показалось, что стоящий к нему спиной мужчина – Тикунай,
завсегдатай этого дома, шутник, вырядившийся врачом. Проходя мимо, Цуто слегка
потрепал его за ухо. «Посмеюсь над ним, когда он в испуге обернётся», –
подумал Цуто.
Но,
увидев лицо обернувшегося к нему человека, сам испугался. За исключением бритой
головы, он ничуть не был похож на Тикуная. Большой лоб, густые, почти сросшиеся
брови. Лицо очень худое, и, видимо, поэтому глаза кажутся огромными. Даже в
полутьме резко выделяется на левой щеке большая родинка. И наконец, тяжёлый
подбородок. Таким было лицо, которое увидел оторопевший Цуто.
...страстный
поклонник искусств – и тот может опростоволоситься.
...Так
завязалась их дружба. Хоть я и говорю, что завязалась дружба, но виделись они
лишь на втором этаже этого заведения и нигде больше не встречались. Цуто не
брал в рот спиртного, а Дзэнте, наоборот, любил выпить. И одевался, не в пример
Цуто, очень изысканно. И женщин любил гораздо больше, чем Цуто. Цуто говорил в
шутку, что неизвестно, кто из них на самом деле монах. Полный, обрюзгший,
внешне непривлекательный Цуто месяцами не стригся, на шее у него висел амулет в
виде крохотного колокольчика на серебряной цепочке, кимоно он носил скромное,
подпоясанное куском шёлковой материи.
Однажды
Цуто встретился с Дзэнте, когда тот, набросив на плечи парчовую накидку, играл
на сямисэне. Дзэнте никогда не отличался хорошим цветом лица, но в тот день был
особенно бледен. Глаза красные, воспалённые. Дряблая кожа в уголках рта время
от времени конвульсивно сжималась. Цуто сразу же подумал, что друг его чем-то
сильно встревожен. Он дал понять Дзэнте, что охотно его выслушает, если тот
сочтёт его достойным собеседником, но Дзэнте, видимо, никак не мог решиться на
откровенность. Напротив, он ещё больше замкнулся, а временами вообще терял нить
разговора. Цуто подумал было, что Дзэнте гложет тоска, такая обычная для
посетителей публичного дома. Тот, кто от тоски предаётся разгулу, не может
разгулом прогнать тоску. Цуто и Дзэнте долго беседовали, и беседа их
становилась всё откровеннее. Вдруг Дзэнте, будто вспомнив о чём-то, сказал:
– Согласно
буддийским верованиям, существуют различные круги ада. Но, в общем, ад можно
разделить на три круга: дальний ад, ближний ад и ад одиночества. Помните слова:
«Под тем миром, где обитает всё живое, на пятьсот ри простирается ад»? Значит,
ещё издревле люди верили, что ад – преисподняя. И только один из кругов этого
ада – ад одиночества – неожиданно возникает в воздушных сферах над горами,
полями и лесами. Другими словами, то, что окружает человека, может в мгновение
ока превратиться для него в ад мук и страданий. Несколько лет назад я попал в
такой ад. Ничто не привлекает меня надолго. Вот почему я постоянно жажду
перемен. Но всё равно от ада мне не спастись. Если же не менять того, что меня
окружает, будет ещё горше. Так я и живу, пытаясь в бесконечных переменах забыть
горечь следующих чередой дней. Если же и это окажется мне не под силу,
останется одно – умереть. Раньше, хотя я и жил этой горестной жизнью, смерть
мне была ненавистна. Теперь же...
На
обратной стороне обложки Цуто написал трёхстишье собственного сочинения: «Сорок
лет уж смотрю на росу на фиалках, устилающих поле». Книга не сохранилась. И
теперь не осталось никого, кто бы помнил трёхстишье прадеда матери.
Просиживая
целые дни в своём кабинете, я живу в мире совершенно ином, не в том, в котором
жили прадед матери и дзэнский монах. Что же до моих интересов, то меня ни капли
не привлекают книги и гравюры эпохи Токугавы. Вместе с тем моё внутреннее
состояние таково, что слова «ад одиночества» вызывают во мне сочувствие к людям
той эпохи. Я не собираюсь этого отрицать. Почему это так? Потому что в
некотором смысле я сам жертва ада одиночества.