– А говорят, ты в больнице...

– А я – вот он.

 

– ...Вот правильно, что куришь. Загони себя, и пусть шеф тебя топчет. Когда почувствуешь «всё больше не могу», прыгай вперёд, как с пятого этажа, толкайся, лети... и не думай, что ребята тебя поймают... Это их дело. Меня пару раз не поймали...

– И что?

– Лети.

 

– Надо просто спасти его, понимаете? Сейчас. А потом уже думать о том, простит он вас или не простит.

 

– Папа, мамуля, это безумие! <...> Я двадцать лет слышу: «Вот щас помрёшь... вот прямо сейчас». Ну что же мне сдохнуть, чтобы успокоить вас всех?

– Володь, прекрати, не надо.

– Что «не надо», мам? Ну, неужели ты думаешь, так жизнь удлинить можно? Ну, подлечите вы меня, выйду я через месяц, дак это ж не я буду... с чужой кровью, больше двух килограммов не поднимать, всего бояться.

 

– Ты слышал, в Ижевске кого-то арестовали после наших выступлений?

– Володь, даже не думай. Они сами подставились. У нас всё нормально. Нигде ни подписи, ничего... Ты же знаешь, я не дурак.

– Паш, я разве сказал, что ты дурак? Я сказал: люди сидят.

 

– Вот так она, смерть, ходит вокруг, потом – оп-па! – и нету.

– Кого?

– Никого.

 

– Лёня, всё будет хорошо. Или плохо.

 

– Вроде нормально... пока.

– Толь, а что «нормально»? Ну, что «нормально»? Он там себя гробит, а мы тут смотрим?

– А мы не смотрим. Мы ждём.

 

– Если будешь хорошо себя вести, тогда с шиком довезу... даже денег не надо.

 

– Паш, Паш, останови концерт, ему плохо.

– Ему плохо, потому что нет лекарства. Если я отменю концерт, вообще начнётся Бог знает что. Концерт – это единственное, что его держит, понимаешь? Хоть какая-то ответственность!

 

– Ты чего сюда приехал, а? Артист!

Ты хочешь помочь? Иди и играй! Пока ты работаешь, он отдыхает.

 

– Добрый вечер! Вы сегодня пришли на концерт Владимира Высоцкого.

Но, если мы идём, скажем, послушать Моцарта, нам же важно его услышать, а не увидеть на сцене. Особенно, если учесть, что Моцарт был «не самой приятной наружности», как говорил Сальери.

 

– Это, наверное, очень неудобно – вот так вот в темноте топать ногами, свистеть... Вроде и себя показал, и не увидел никто.

 

– Я нарочно вышел с гитарой, чтобы вы не сомневались, кто к вам приехал.

<...> В театре говорят, уважительная причина неявки актёра на спектакль – смерть. А мы живы, значит: никаких изменений.

 

– Вот, может член ЦК преступник и наркоман слушать и аплодироваться потом, а? А вон сидят – аплодируют.

 

– Выгонять меня нельзя и ругать меня нельзя. А теперь я спать.

– Куда?

– И будить меня нельзя.

 

– Не психуй. Всё уже произошло.

 

– Мне страшно. У меня никто никогда не умирал.

– Всё закончилось. Успокойся.

Ну, пойдём, пойдём... Отдохнёшь. Давай. А я попробую поработать. Давай.

– Иди. Иди. Напиши хоть пару строк, чтобы оправдать, что ты с собой делаешь. Стихи. «Поэзия в опасности». «Высоцкий полгода ничего не пишет»...

– Ты устала.

– Я устала? Да мне пахать можно! Дай мне морфина, а? Может, я тоже что-нибудь напишу. И нарисую.

– Успокойся.

– Да я спокойна. Ненавижу твою поэзию, стихи твои ненавижу!

...

– Володя, ну, всё хорошо... Ну, что ты?

Хочешь молочка? Давай в буфет. Колбаски хочешь? Ну, всё будет хорошо. Ну, что ты?

– Ты права. Я не ищу себе оправданий. Просто мне надо писать, просто писать, чтобы получалось. Я так живу – в этом мой смысл.

– Я знаю. Всё будет хорошо. У тебя получится. Обязательно получится.

 

– Ты как себя чувствуешь?

– Не поверишь, как новорожденный.

– Я так испугалась...

– Танюшка, прости меня. Пожалуйста, прости меня. Я так часто это говорю, но – ей богу! – искренне. Я измучил вас, а вы всё равно со мной... затащил сюда, в эту жару... Я благодарен вам. Я живу только терпением вашим, верностью... Я молю за вас. Знаешь, как? «Господи, пусть им будет хорошо». И с самого начала все... кто жив, кого нет... всех. У Бога мёртвых нет. Мама, отец, мама Женя, Марина, Изя, Лида, Володя, Гарик, Лёва, Артур, Андрей, Вася, Толя, Севка, Татьяна, Аркадий, Никита, Вениамин, Лена, Ксюша... Если сбиваюсь или забываю, то опять... с самого начала... всех. «Господи, пусть им всем будет хорошо, всем, кто меня любил, кем я жив, даже те, кто ушёл и забыл <...>, пусть им всем будет хорошо. Господи, дай мне сил высказать, как я их всех люблю». Ведь зачем-то я жив, зачем-то они со мной. Я разберусь обязательно. Может, я и не умер сегодня, чтобы понять, зачем я жив. «Господи, дай сил...».

 

– Это что же пыточная у вас такая?

– Депутатский зал.

 

– Вы её задерживаете, чтобы меня на поводке держать, да? Боюсь, огорчу. Я бы и поехал, и поклонился бы – ничего, корона бы с головы не упала, только вы её тогда не отпустите. Она будет сидеть, а я – на поводке бегать. Так я её угроблю. Это способ для тех, кто за шкуру свою боится... вроде оправдания «Я не для себя, я ради неё». А мне, Виктор Михалыч, жить на две затяжки осталось...

 

– Что писать собираетесь, Владимир Семёнович?

– Правду.

– Не поверит никто. Самооговор. Мотив понятен: хотите помочь близкому человеку. А у меня – признание Ивлевой, подкреплённое оперативной информацией и вещественными доказательствами. А у  вас – слова...

...

– Ну, Вы хоть понимаете, что Вы делаете? Ладно, тюрьма – пережить можно. Но это же... Все отвернутся. Даже самые близкие.

– Отвернутся, значит: не любили. А вдруг не отвернутся?

 

– ...Люди птиц из клеток выпускали, чтоб самим свободнее стать.

 

И, улыбаясь, мне ломали крылья,

Мой хрип порой похожим был на вой.

И я немел от боли и бессилья,

И лишь шептал: «Спасибо, что живой».

 

И лопнула во мне терпенья жила –

И я со смертью перешёл на «ты».

Она давно возле меня кружила,

Побаивалась только хрипоты.

 

Но знаю я, что лживо, а что свято,

Я понял это всё-таки давно.

Мой путь один, всего один, ребята,

Мне выбора, по счастью, не дано.