Можно недурно позавтракать натюрмортами
Караваджо – осенними грушами и тёмными, как полночь, сливами. А на обед –
брызжущие огнём подсолнухи Ван Гога на мощных стеблях, их цветение постигнет и
слепец, пробежав обожжёнными пальцами по пламенному холсту. Но истинное
пиршество? Полотна, которыми хочешь по-настоящему насладиться? Кто заполнит
весь горизонт от края до края, словно Нептун, встающий из вод в венце из
алебастра и коралла, когтистые пальцы сжимают подобно трезубцу большущие кисти,
а взмах огромного рыбьего хвоста обдаст летним ливнем весь Гибралтар, –
кто, если не создатель «Девушки перед зеркалом» и «Герники»?
Но как славно думать, а вдруг
когда-нибудь это удастся.
Итак, вот он, берег – сцена перед
началом спектакля, и через считанные минуты эти двое встретятся. Снова, в
который раз, судьба кладёт на чаши весов потрясения и неожиданности, встречи и
расставания. А меж тем два одиноких путника вовсе не задумывались о потоке
внезапных совпадений, подстерегающих каждого во всякой толпе, в любом городе.
Ни тому ни другому не приходило на ум, что, если осмелишься погрузиться в этот
поток, можно ухватить полные горсти чудес. Подобно многим, они только
отмахнулись бы от такого вздора и преспокойно остались бы на берегу, не столкни
их в поток сама Судьба.
Незнакомец рисовал, рисовал и,
видно, не замечал, что кто-то стоит у него за плечом, рядом с миром,
возникающим под его рукой на песке. От всего отрешённый, он был одержим
вдохновением: взорвись в заливе глубинные бомбы, даже это не остановило бы
полёта его руки, не заставило бы обернуться.
Джордж Смит смотрел на песок.
Долго смотрел, и вот его бросило в дрожь.
Ибо здесь, на гладком берегу,
возникли греческие львы и козы Средиземноморья и девы с плотью из песка, словно
тончайшая золотая пыльца, играли на свирелях сатиры и танцевали дети,
разбрасывая цветы дальше и дальше, скакали следом по берегу резвые ягнята,
перебирали струны арф и лир музыканты, единороги уносили юных всадников к далёким
лугам и лесам, к руинам храмов и вулканам. Не уставала рука одержимого, он не
разгибался, охваченный лихорадкой, пот катил с него градом, и струилась
непрерывная линия, вилась, изгибалась, деревянное стило металось вверх, вниз,
вдоль, поперёк, кружило, петляло, чертило, шуршало, замирало и неслось дальше,
словно эта неудержимая вакханалия непременно должна достичь блистательного
завершения, прежде чем волны погасят солнце. На двадцать, на тридцать ярдов и
ещё дальше пронеслись вереницей загадочных иероглифов нимфы, дриады,
взметнулись струи летних ключей. В закатном свете песок стал точно
расплавленная медь, несущая послание всем и каждому, пусть бы читали и
наслаждались годы и годы. Всё кружило и замирало, подхваченное собственным
вихрем, повинуясь своим особым законам тяготения. Вот пляшут на щедрых гроздьях
дочери виноградаря, брызжет алый сок из-под ступней, вот из курящихся туманами
вод рождаются чудища в кольчуге чешуи, а летучие паруса облаков испещрены
узорчатыми воздушными змеями... а вот ещё... и ещё... и ещё...
...Джордж Смит жадно разглядывал
песчаный фриз, а художник присматривался к нему с насмешливым любопытством.
Джордж Смит открыл было рот – и закрыл, протянул руку – и отдёрнул. Шагнул к
картине, отступил. Потом пошёл вдоль вереницы изображений, как шёл бы человек,
рассматривая бесценные мраморные статуи, оставшиеся на берегу от каких-нибудь
древних руин. Он смотрел не мигая, рука жаждала коснуться изображений, но не
смела. Хотелось бежать, но он не побежал.