Андрей.

 

Последнего друга потерял в восьмом классе – он растворился в окружающем меня быдле. Оказался таким же, как все. Я понял: некоторые люди выглядят иначе только потому, что среда не принимает их, отталкивает. Они страдают, все эти дохлые пацаны, некрасивые девчонки, и кажется, что они другие, умнее и чище. Но приходит срок, и выясняется, что твой друг, тот, с кем когда-то собирался удрать в Америку, может залпом выпить полбутылки водки. Какой престиж! Все зовут в компанию. И конец дружбе, ты становишься ему неинтересен. <...> Всё оказалось ложью: и книги, и разговоры наши, и даже мечты.

 

Невыносимо стало слушать их разговоры, их бестолково бормочущее радио на кухне, их идиотический телевизор. Раньше я мог и при родителях забиться в угол, уткнуться в книгу, а потом всё чаще стал задумываться: неужели этот обрюзгший тупой мужик – мой отец? Хорошо ещё если трезвый, тогда пожрёт, чавкая, и уткнётся в телевизор. А если напьётся... Я подумывал его убить как-то раз, всерьёз подумывал чуточку подтолкнуть, когда он в трусах, задницу почёсывая, на балконе курит. Но заставил себя взглянуть на вещи спокойно: деньги-то приносил в основном он.

Кроме того, остаться наедине с толстой дурой в бигудях, которую меня приучили называть мамой, – перспектива тоже не из радужных. Книги, редкие хорошие фильмы... Как часто там натыкаешься на образы матерей. Достойные, мудрые, любящие, всегда аккуратно одетые. Ложь! Классе в шестом я специально выслеживал матерей своих одноклассников, по списку. Среди них были моложе моей, красивее моей, даже попадались умнее. Или нет: хитрее. Всего лишь хитрее, пронырливее, энергичнее, а по сути – всё та же тупая ограниченность, готовность день за днём спускать в унитаз отпущенное им время.

 

Музыка – кто её сочинил? Детские мечты я давно оставил, Америка – такая же помойка, как и Рашка, только вместо «Руки Вверх!» тамошнее быдло тащится от Бритни Спирс. Но кто сочинил настоящую музыку? Откуда среди населяющих нашу землю уродов берутся настоящие, стоящие чего-то люди? Я читал биографии музыкантов, писателей и чуть не плакал: водка и наркотики, наркотики и водка. Ещё самки, тупые в своей самодовольности. Зачем эти люди губили себя? Больше всего это походило на самоубийство. Жизнь как самоубийство.

 

Я не пью и не курю, мне не нужны наркотики, я не хочу потеть вместе с уродами на пляжах, что на наших, что на турецких, я не люблю жрать в ресторанах всякую падаль, приготовленную грязными руками, я физически не могу находиться в толпе и хорошие фильмы покупаю на DVD очень редко, потому что мало хороших. Я даже не хочу машину – в этом-то городе? Я хожу на работу пешком. Мне не нужно много денег, потому что я не такой, как все.

 

Я не знал, как жить дальше, что делать. Мелкие заботы: купить еды, подработать, откосить от армии. Они возникают постоянно, они сжигают мою жизнь, моё время. Зачем я живу? Как мне выбраться окончательно из этого дерьма, как спастись? Я не спал ночами, разные мысли лезли в голову. Уехать в Сибирь, поселиться лесу? Или всё-таки в Америку, попробовать «сорвать куш»? Тогда затвориться в особняке... А зачем? Всегда этот страшный вопрос: зачем?

И ещё женщины. Без них трудно, с ними противно.

 

Лиззи.

 

– Андрей, меня просили найти тебя и поговорить. Мне сказали, что ты... не такой, как все. – Я, конечно, готовилась к разговору, но не ожидала встретить такого мерзавца, сбилась. – Ты когда-нибудь замечал, что окружающие... не понимают тебя? Что они сами по себе, а ты – сам по себе?

– Как же, как же, – кивает. – Каждый день замечаю, что я какой-то особенный. Не успею на улицу выйти – тут же иеговистка с бешенством матки за руки хватает.

 

– Мы – другие? – он довольно-таки по-скотски меня оглядел. – Я бы даже сказал, мы разные.

 

Я не стала спрашивать, но мне показалось, что любят они... То есть мы любим друг друга совсем не так, как люди. Гораздо красивее.

У людей это глупо и нехорошо, грязно. Когда идёшь по городу, и все на тебя смотрят и думают, как бы побыстрее всунуть, поёрзать и пойти друзьям рассказать, – это не любовь. А по-настоящему всё только в книжках, но это ведь ложь, такое простое воспоминание о настоящем.

 

Жаль их всех, несчастных, недоделанные они. Люди... Особенно маму жалко. Но ей не помочь, она человек. Поэтому и такая несчастная, не видит жизни без мужиков.

 

Ленка.

 

Есть расстояние, время и скорость, как в задачке про паровозы. Чтобы не лететь до звёзд тысячи лет, нужно уменьшить время. Люди умеют это делать, только увеличивая скорость, а эльвейны, хмоллы и другие расы давно научились именно уменьшать время, тогда скорость сама растёт. А время уменьшают как-то через массу, которая то же самое, что энергия, вот как-то так. Моё дело – управлять с помощью этой энергии временем и следить, чтобы... Чтобы цифры на приборах не выходили за некоторые пределы, вот.

 

Дома, на Эльве, нас вылечат, вернут тела и память. И больше мы никогда не будем страдать здесь, среди людей. Об этом приятно думать.

Вчера в метро два придурка смеялись, думали, я не замечаю. Прыщи, да, по всему лицу. Знали бы, уроды, что если бы я начала смеяться, то просто не смогла бы уже остановиться. Видели бы свои несчастные тела со стороны, а ещё слышали бы себя. Ведь зоопарк какой-то! В самом деле: мы будто были заперты в клетке с обезьянами. Или с крысами. И я их ненавидела, а теперь мне просто смешно.

 

Я оказалась за толстой старой берёзой, гладила её на прощание. Ведь природа ни в чём не виновата, вся гадость от людей. А природы земной мне будет не хватать, особенно русской. Я даже немного поплакала, пока никто не видел.

 

Чак.

 

Первой сожрали Лиззи, я чувствовал, как на меня брызнула её кровь. Тёплая кровь, это даже приятно было – тут довольно холодно. Лиззи не кричала, и я не знаю, чувствовала ли она боль. Я ничего не мог понять, и Ленка тоже: хлопала глазами и смотрела то на меня, то на эльвейнов. А они жрали Лиззи.

 

Почему в качестве продуктов на время полёта выбрали именно нас, а не мороженое мясо, например, не знаю. Может быть, им нравится свежатинка. А может быть, просто так вышло, всё равно ведь кто-то должен был помочь им справиться с хмоллами.

Мне уже ничего не интересно. Вот только надо бы сейчас, напоследок, о чём-то важном подумать, а я не знаю, о чём.

Я не знаю, о чём...