Не стану твердить о счастье. Всё гораздо проще и легче. Потому что среди часов, которые я возвращаю из глубины забвения, всего сохранней память о подлинном чувстве, об одном лишь миге, который не затеряется в вечности. Только это во мне настоящее, и я слишком поздно это понял. Мы любим гибкость движения, вид дерева, которое выросло как раз там, где надо. И чтобы воскресить эту любовь, довольно самой малости, будь то воздух комнаты, которую слишком долго не открывали, или знакомые шаги на дороге. Так и со мной. И если я тогда любил самозабвение, значит, был верен себе, ибо самим себе возвращает нас только любовь.

 

Когда-то мне сказали: «Жить так трудно». И я помню, как это прозвучало. В другой раз кто-то прошептал: «Самая горькая ошибка – заставить человека страдать». Когда всё кончено, жажда жизни иссякает. Быть может, это и зовут счастьем? Перебирая воспоминания, мы все их облекаем в одни и те же скромные одежды, и смерть предстаёт перед нами, как старая выцветшая декорация в глубине сцены. Мы возвращаемся к самим себе. Ощущаем всю меру своей скорби, и она становится нам милее. Да, быть может, грусть былых несчастий и есть счастье.

 

Бедность делает человека одиноким. Но одиночество это всему придаёт цену. Кто хоть на несколько ступеней поднялся к богатству, тот даже небо и ночь, полную звёзд, принимает как нечто само собою разумеющееся. Но для стоящих внизу, у подножия лестницы, небо вновь обретает весь свой смысл: это благодать, которой нет цены. Летние ночи, таинство, пламенеющее звёздами!

 

Иной раз её спрашивали: «О чём ты думаешь?». «Ни о чём», – отвечала она. И это была правда. Всё тут, при ней, – о чём же думать? Её жизнь, её заботы, её дети просто-напросто были при ней, а ведь того, что само собой разумеется, не ощущаешь.

 

Когда она бьёт слишком сильно, дочь говорит ей: «Только не бей по голове». Она их любит, ведь это её дети. Любит всех одинаково и ни разу ничем не показала им своей любви. Случалось, в такой вот вечер, какие ему теперь вспоминаются, она вернётся без сил с работы (она ходила по домам убирать) и не застанет ни души. Старуха ушла за покупками, дети ещё в школе. Тогда она опустится на стул и смутным взглядом растерянно уставится на трещину в полу. Вокруг неё сгущается ночь, и во тьме немота её полна безысходного уныния. В такие минуты, случись мальчику войти, он едва различит угловатый силуэт, худые, костлявые плечи и застынет на месте: ему страшно. Он уже начинает многое чувствовать. Он только-только начал сознавать, что существует. Но ему трудно плакать перед лицом этой немоты бессловесного животного. Он жалеет мать – значит ли это любить? Она никогда его не ласкала, она этого не умеет. И вот долгие минуты он стоит и смотрит на неё. Он чувствует себя посторонним и оттого понимает её муку. Она его не слышит: она туга на ухо. Сейчас вернётся старуха, и жизнь пойдёт своим чередом: будет круг света от керосиновой лампы, клеёнка на столе, крики, брань. А пока – тишина, значит, время остановилось, длится нескончаемое мгновение. Мальчику кажется что-то встрепенулось внутри, какое-то смутное чувство, наверно, это любовь к матери. Что ж, так и надо, ведь, в конце концов, она ему мать.

 

Мальчик вырастет, поймёт. Его растят и за это потребуют благодарности, как будто уберегли от боли. <...> Он будет расти среди боли. Главное – стать взрослым. Бабушка умрёт, а потом и мать, и он сам.

 

Сегодня он сидит в какой-то дрянной кофейне. Теперь он – взрослый. Разве это не главное? Похоже, что нет, ведь, когда сделаешь все уроки и примиришься с тем, что ты уже взрослый, впереди остаётся только старость.

 

Жизнь замирает, как всегда по вечерам, и от всех безмерных мучений остаётся лишь обещание покоя. Странная мать, такая равнодушная! Только безграничное одиночество, переполняющее мир, помогает мне постичь меру этого равнодушия. <...> Мир истаял, а с ним и обманная надежда, будто жизнь каждый день начинается сызнова. Ничего больше не существовало – ни занятий, ни честолюбивых замыслов, излюбленных блюд в ресторане, любимых красок. Остались только болезнь и смерть, и они затягивали его... И, однако, в тот самый час, когда рушился мир, он жил. И даже в конце концов уснул. Но всё же в нём запечатлелся надрывающий душу, полный нежности образ этого одиночества вдвоём.

 

Есть нечто опасное в слове «простота». И сегодня ночью я понимаю: в иные минуты хочется умереть, потому что видишь жизнь насквозь – и тогда всё теряет значение и смысл. Человек страдает, на него обрушивается несчастье за несчастьем. Он всё выносит, свыкается со своей участью. Его уважают. А потом однажды вечером оказывается – ничего не осталось; человек встретил друга, когда-то близкого и любимого. Тот говорит с ним рассеянно. Возвратясь домой, человек кончает самоубийством. Потом говорят о тайном горе, о душевной драме. Нет. Если уж необходимо доискиваться причины, он покончил с собой потому, что друг говорил с ним рассеянно. И вот, всякий раз, как мне кажется, что я постиг мир до самых глубин, он меня потрясает своей простотой.

 

Что-то утратишь, и уже ни в чём нет связи и толку, надежда и безнадёжность кажутся одинаково бессмысленными, и вся жизнь воплощается в единственном образе. Но почему бы не пойти дальше? Всё просто, всё очень просто при свете маяка – зелёный огонь, красный, белый; всё просто в ночной прохладе, в долетающих до меня запахах города и нищеты. Если в этот вечер ко мне возвращаются образы детства, как же не принять урок, который они дают, урок любви и бедности? Этот час – как бы затишье между ДА и НЕТ...

 

Да, правда, он никогда с нею не разговаривал. Но, в сущности, что нужды говорить? В молчании всё проясняется. Он ей сын, она его мать. Она может просто сказать ему: «Знаешь...».

 

– Ты скоро вернёшься?

– Да ведь я ещё не уехал. Почему ты спрашиваешь?

– Просто так, надо же что-то сказать.

 

Что же удерживает сына в этой комнате, если не уверенность, что всегда всё к лучшему, не ощущение, что в этих стенах укрылась вся абсурдная, бессмысленная простота мира.

 

Да, всё просто. Люди сами всё усложняют. Пусть нам не рассказывают сказки. Пусть не изрекают о приговорённом к смертной казни: «Он заплатит свой долг обществу», а скажут просто: «Ему отрубят голову». Кажется, пустяк. Но всё-таки не совсем одно и то же. И потом, есть люди, которые предпочитают смотреть своей судьбе прямо в глаза.